«Сон в летнюю ночь, или Явление идеала». Рассказ

В Астрахани в тот проклятый год всё было не так. Город, где Волга лениво несла свои воды мимо рыбных промыслов и бахчей, казался мне чужим, несмотря на то, что здесь, по иронии судьбы, родился мой любимый художник Кустодиев. Но я, беженец из Питера, иззябшийся не столько от холода, сколько от тоски по ушедшему Серебряному веку, не находил здесь отрады.
 
А пуще всего томили меня здешние красавицы. Боже мой, что это был за тип! Смуглые, тонкие, как вобла, чернобровые и жгучие, они походили на персиянок с базарных открыток. Местные поэты, помешанные на Востоке, слагали им оды, но меня, признаться, воротило.

«Худые женщины на творчество не вдохновляют», - любил повторять Кустодиев, и он был прав. Не будучи художником, а лишь скромным ценителем, я готов был подписаться под каждым его словом. Где же та самая, кровь с молоком, белотелая царица моих снов, что грезилась мне на морозных петербургских улицах, ныне заколоченных досками?
 
Я уже и не чаял её встретить. Астрахань жила новой, неустроенной жизнью: пахло не пирогами, а рыбой и махоркой, по улицам сновали не купцы, а люди в кожанках с наганами. И всё же чудо случилось. В тот вечер, спасаясь от тоски, я забрёл в Дом работников просвещения, где в бывшем купеческом особняке устроили не то выставку, не то просто развесили по стенам спасённые из усадеб полотна. Висели они кое-как, но свет от керосиновой лампы падал на одну картину так, что я замер.
 
Это была небольшая дощечка, масло. И на ней - ОНА. «Купчиха и домовой». 1922 год, прочитал я на табличке. Двадцать второй... Голод, разруха, «философские пароходы», а здесь, на маленькой доске, цвела иная жизнь.
 
Жарко натопленная печь, пуховая перина, кружевные подушки. И на них - разомлевшая красавица. Белотелая, ослепительная, с золотистыми кудрями, разметавшимися по подушке. Она спала тем безмятежным сном, который бывает только у тех, кто не ведает, что там, за стенами, - очереди за пайком и продразвёрстка. А над ней, склонившись в немом обожании, сидел лохматый и пузатый домовой. Дух дома, тот самый, что, по поверьям, не делает зла, а лишь шутит да караулит уют. Он не сводил с неё глаз, полных трогательной, почти идиотической любви. Той, кого любит, он завивает волосы в косы - глядишь, и этому красавцу она позволяла чудить.
 
Я стоял и чувствовал, как комок подступает к горлу. Боже мой, ведь это было написано сейчас! Не в благословенном купеческом Кинешме десятых годов, а сейчас, когда художник, прикованный болезнью к креслу, творил этот миф, эту «сплошную иллюзию», как он сам говорил. В мире, рухнувшем в тартарары, он создавал свой - тёплый, сытый, яркий. И населял его такими женщинами.
 
Вспомнилась вдруг история про Фаину Шевченко, актрису МХАТа, которая позировала ему для первой его «Красавицы». Как Станиславский рявкнул на неё: «Бесстыдство!», узнав, что она - актриса Художественного театра - разделась для портрета. А она ведь и была - плоть от плоти той, ушедшей эпохи: румяная, пышная, с воронежским задором и искренним смехом. И Кустодиев, целуя ей руки в ответ на её же «какая я толстая», только галантно разводил руками. Он писал не её, он писал свою тоску по этой красоте. И сейчас, глядя на «Купчиху и домового», я понимал это острее, чем когда-либо.
 
За моей спиной кашлянули. Рядом стоял местный музейщик, тощий и длинный, в пенсне.
 
- Хороша, чертовка, - сказал он, жуя баранку. - А ведь небось, сейчас такую днём с огнём не сыщешь. Вывелся, знать, сорт. Одни... сушёные остались. - Он покосился на меня с понимающей усмешкой.
 
Я промолчал, но про себя согласился. Не сыщешь. Потому что эта женщина была не из плоти и крови - она была из времени, которого больше нет. Из того самого Серебряного века, с его ностальгией по идеальной, ирреальной России. Она снилась художнику, снилась мне, снилась, наверное, и тому лохматому домовому, который вот уже который год сторожит её сон, не в силах налюбоваться.
 
Я вышел на улицу. Астраханская ночь пахла полынью и рыбой. Где-то в порту ухали пароходы, и эти звуки были чужды и враждебны миру на маленькой дощечке. Но я уносил этот мир с собой. Царицу моих грёз. Ту, которую не отнять. Ту, что была, есть и будет - пока мы помним и тоскуем.  
 
8 марта 2026 года.

Санкт-Петербург.