Жительницу Якутска, убившую с особой жестокостью женщину и девочку, признали невменяемой

Раз признали дурой, наказания не будет. Полечат и на свободу. Дуракам везёт. И стих Ерёмина:

А в больнице жизнь,

Так бы жил любой.

Хочешь спать ложись,

А хочешь песню пой.

Думаю, подлечат месяца 3 и на волю со справкой. Вот примеры из моей жизни.

На улице Курчатова жил молодой красивый инженер домоуправления Петя. В пятницу к нему пришла гостья – дама бальзаковского возраста, она же зав. отделом сельхозтехники Галя. С Петей они выпили, переночевали, а на другой день в обед пришла в гости соседка Тома с дочкой Катей – молодой румяной парикмахершей, лет 18-ти, с длинной толстой косой. 

Все опять выпили, а потом Тома решила ночевать с Петей. Но Галя встала в дыбы: 

– Мой Петя, никому не отдам!

 Тома же справедливо упрекала её:

 – Не будь собакой на сене, Петя этот вечер мой, ты своё получила, теперь мне. 

Поругались, потом выпили мировую и порешили мудро: ляжем втроём, Петя проснётся, и на кого Бог его пошлёт, так тому и быть.

 Уснули, а Катя сидела на кухне и переживала: «Маму обидели, маму обидели! – крутилось у неё в голове. - И кто бы – а то эта старая тварь! И кого? – Маму! Маму! Маму...»

Подошла она к постели, посмотрела – Галя лежала с краю. Вычислила, с какой стороны у неё сердце, пошла на кухню, нашла нож, которым капусту шинкуют. И вонзила его, как думала, в сердце обидчицы.

 Та икнула и замерла.

Но судьба распорядилась иначе. Пока Катя искала нож, Галя перевернулась во сне на живот, и сердце её оказалось не с той стороны постели. Нож вошёл в спину и вышел сантиметров на пять под правой грудью. Думая, что обидчица мамы мертва, Катя сняла с неё золотые серьги (не пропадать же добру, объяснила она на суде, боялась – в морге всё равно сопрут) и вызвала милицию, чтобы убрали труп.

 Маму с Петей будить не стала. 

Приехала милиция, пощупали пульс, глядь, а Галя жива. Отвезли её в 1000–коечную больницу, благо, рядом. Нож вынули, рану зашили.

А Катя, узнав, что её жертва жива, вернула серьги и стала носить ей передачи. 

Спрашиваю Катю: «Водку пила?». «Нет». «Почему не пила?». «Не могла, так как беременная была. Тошнило от неё». «От кого беременная?» – спросила её мама – «От Коли или от Васи?». «Нет, ты его не знаешь, вот он рядом сидит. Месяц как из зоны вышел. А от Коли и Васи я аборты сделала». 

«А зачем Галю убивала?» - «Так она маму обидела. Маму я люблю».  

Спрашиваю Галю: «Как ощущение от удара ножом?» «Щикотно». «А обижаешься на Катю?». «За что? Она ко мне в больницу часто ходила, жалела меня. Зря я её маму ругала, я могла и в другой день к Пете придти, ведь была её очередь. Водка виновата».

Выходим в совещательную комнату. 

Судья предлагает дать злодейке лет пять, чтоб неповадно было. «А за что? – вступаюсь я. Пострадавшая на Катю не обижается, да и она не зверь, просто маму любит. Давайте определим её походить в психбольницу на Курчатова 14, если там скажут, что больна, будут лечить. А здорова – и пусть живёт с новым другом на здоровье»

           Вторая заседательница меня поддержала, на том и сошлись. 

           Всех освободить, и счастья вам.

Вот ещё пример

Моя хорошая знакомая, Коссинская Иоланта Сигизмундовна (Лана), в прошлом фитопатолог, преподаватель ВУЗа, блокадница, жила в доме 7 Академгородка на пятом этаже. Лет десять назад с ней произошла удивительная история. С соседями ей не повезло. Сосед напротив - душевно-больной, не сильно агрессивный, но странный. Соседка рядом - лет сорока, с ней не общалась, но через стену было слышно, как она митинговым голосом выкрикивает речи, направленные то против коммунистов, то евреев, то просто против всех. Речи произносились примерно до трёх утра в течение четырёх - шести часов без перерыва на одном дыхании с яркими эпитетами, в большинстве нецензурными, с призывами перебить всех, порубить НА БИФШТЕКС. 

 Однажды Лана выходила из квартиры и уже закрыла дверь, когда на площадку выскочила соседка с топором в руке. - НА БИФШТЕКС ПОРУБЛЮ! – радостно закричала она и начала рубить. Отразить удары здоровой нестарой женщины Лана не могла, но когда в голову летело лезвие топора, она перехватывала его за топорище и поворачивала вбок, а голову наклоняла. Топор плашмя ударял по спине. При этом она боялась, что её может добить сзади сосед напротив. После третьего уклонения Лане удалось бежать с поля боя. Она пришла ко мне, показала три синих отпечатка топора на плечах, и я повёз её в Октябрьский РОВД.  

Там на её обращение дежурный майор объяснил, что психами занимаются на Курчатова 14, а она обратилась не по адресу. Лана отошла от окошка дежурного и спросила меня: «Раньше, когда я в детстве жила в Ле-нинграде, милиция никогда не материлась. Почему майор из трёх слов употребляет два матерных и не стесняется?». Сказать нечего, поехали на Курчатова. Там в больнице объяснили, что больной должен приходить добровольно, нарушать права человека они не могут, жива – и слава Богу. Обращайтесь в милицию. Чего ещё желать? Приехали домой, а заходить страшно. Вдруг дорубит, ведь бифштекса не получилось.

Тут соседка догадалась позвонить в опорный пункт милиции в Академгородке. Приехали нормальные молодые ребята в касках, бронежилетах и с автоматами, вызвали психбригаду и начали переговоры через дверь. Говорили вежливо, настойчиво, с полчаса, предупредили, что взломают дверь, вызвали для этого слесаря домоуправления. Соседка ответила, что капитулирует только врачу психиатру. 

А он уже стоял наготове за дверью. Вошёл, поговорил с ней час–полтора, и её мирно увезли на Курчатова 14.

 Через несколько месяцев она вернулась, но не одна, а с мужем, которого встретила и полюбила в отделении буйно помешанных той же больницы. 

Лана была в трансе – была одна сумасшедшая, стало двое. Теперь уж ей точно конец. Но Бог миловал – соседи почему-то продали квартиру и переехали.