...Ты обязан родимый край и помнить, и любить

Здравствуйте, это опять я - хранитель "домашних летописей" по прозвищу Карлуша. В силу своего возраста, а мне 84 года, я или потерял чувство меры, или из меня хлещет смелость через край, но опять пристаю к вам со своими стихами. Поступайте с ними, как знаете...

Ночь в тайге

Ночь, тайга вплотную

Подошла хребтами

И над головою

Шелестит ветвями.

Осыпают ветви

Снег сухой, колючий,

А луна стыдливо

Смотрит из-за тучи.

Ночь, а мне не спится:

Сон в тайге тревожный.

На ветру искрится

Мой костёр таёжный.

Я сижу усталый

На пихтовых лапах.

Я в себя вдыхаю

Их смолистый запах.

К дереву прижавшись,

Подогнув колени,

Я смотрю, как пляшут

По сугробам тени.

Ночь! Снега да ветер,

А мороз крепчает.

Он горстями щедро

Серебро роняет.

Серебрят деревья

Лунную дорожку.

Серебрит, наверное,

И твоё окошко.

Ты дела на время

Отложи в сторонку.

Мне сегодня грустно

Без тебя, Алёнка.

Пусть тайга зимою

Не бывает садом.

Всё же мне б хотелось,

Чтоб была ты рядом.

Чтоб пришла и села,

Рассмеялась звонко.

Приходи, не бойся,

Милая Алёнка!

Из пихтовых веток

Я шатёр построю.

От порывов ветра

Заслоню собою.

И тебя согрею

Я своим дыханьем.

Только бы увидеть

Глаз родных сиянье.

Пусть луна стыдливо

Прячется за тучей.

Пусть умчится ветер

По таёжной круче.

Пусть хребтами скачет,

Пусть везде расскажет:

"Если кто полюбит,

Значит, не обманет".

А тайга над нами

Чуть качнёт ветвями.

И обсыпет снегом,

Как в июнь - цветами.

Ночь! Снега да ветер,

И костёр искрится.

Ты уже уснула,

Ну а мне не спится.

Грустно, одиноко

Здесь, в глухом урмане.

На реке далёкой,

На таёжной Мане.

Ночь! Мороз крепчает,

Серебро роняя.

Спи, моя Алёнка,

Спи, моя родная!

1969 год.

Урман - участок тёмно-хвойной тайги (ель, пихта) в низине, на берегу реки. На Мане есть посёлок с таким названием. А в реке "по колено" в воде возвышается скальный массив Урманские стены, и, огибая их, Мана скручивает большую петлю.

Сосна и берёза

В небе улыбается луна,

Что нашла смешного, вертихвостка?

В чистом поле выросла сосна,

Рядом с нею выросла берёзка.

Кто сюда забросил семена,

Знает лишь проказница-природа.

Вместе и берёзка, и сосна,

Словно дети одного народа.

Но, они, конечно, не в родствах,

Разные и талии, и ножки.

У одной - иголки на ветвях,

У другой - пахучие серёжки.

У берёзки кожица бела,

Как у вологодской северянки.

А сосна по-южному смугла,

Словно дочь ангольской негритянки.

Но у них теперь судьба одна,

Им теперь ни шагу друг без дружки.

И растут берёзка и сосна,

Словно две сестры или подружки.

По утрам рассказывают сны,

Перед сном рассказывают сказки.

В чистом поле выросли они,

Не изведав материнской ласки.

Любит шутки старшая сестра,

Только эти шутки очень колки.

Потому что старшая - остра,

Любит выпускать свои иголки.

А у младшей - длинная коса.

Той косою ветерок играет.

И краснеет девица-краса:

Расплетёт и снова заплетает.

Но придёт осенний листопад,

Он к берёзке подкрадётся сонной.

Потеряет младшая наряд

И стоит печально обнажённой.

А когда совсем невмоготу,

То к сосне прижмётся со слезами

И свою девичью наготу

Прикрывает хвойными ветвями.

Лишь зимой, примчавшись по лугам,

Их укроет снежная завеса.

Радости и беды пополам

В чистом поле вдалеке от леса.

В небе улыбается луна.

Наконец, поймёт ли вертихвостка,

Что не одинока та сосна,

Если рядом выросла берёзка.

8.08.1984 года.

Чего нет - того нет

Наград не имею: не ждал, не просил

Лишь "орден Сутулого" я заслужил.

И вот не заметил, когда поседел,

Когда лебединую песню пропел.

Всё ниже наклон у седой головы,

И стал я как лук, только нет тетивы.

А если б была, я б стрелу заложил,

Искать свою юность по свету пустил.

Неужто не помню, неужто забыл,

Что тоже был молод и тоже любил.

Апрельское небо, апрельскую синь,

Ручей говорливый и в поле полынь?

Что был я когда-то как лебедь-кликун,

Что был я как резвый трёхлетка-скакун,

И думал прожить я сто лет без беды,

Не зная хлыста и не зная узды.

Но горки-пригорки и сумерки дня

Спалили, загнали лихого коня.

Побиты копыта, и сбой на бегу,

И низок барьер - только взять не могу.

И резвость пропала, и поступь не та,

И видится мне роковая черта.

Пока под седлом и в силёнках пока,

На каждую лошадь по три седока.

Споткнётся - загнётся, кто вспомнит о том,

Что был он когда-то лихим скакуном?

И кто что там гложет, и сколько годин

Живём, кто как может, а финиш один.

Кто первый, последний? Пойди-ка узнай,

Потом разберутся: кто в ад, а кто в рай.

Но в рай далеко, я туда не дойду,

Я лучше у входа останусь в аду.

И Сивка, и Бурка за мной прямиком,

И даже Каурка, и вещий притом.

И лучше молчать про других лошадей -

Гнедых и буланых, и прочих мастей.

Такая планида, таков наш удел:

Кто первым к кормушке успел, тот и съел.

А первые - те, что не пашут, не жнут:

Живут пустоплясы, а лошади мрут.

Загробное царство - красивый, но миф.

Живи, не тужи, удила закусив.

А я постарел: нет ни прыти, ни сил.

Лишь "орден Сутулого" я заслужил.

Декабрь 1989 года.

* * *

В годы Великой Отечественной войны действовал закон, основанный на принципе: "Так не доставайся же ты никому, зараза". В народе его прозвали законом "О трёх колосках": каждый человек, поднявший эти колоски, брошенные в поле после осенней уборки урожая, рисковал стать фигурантом уголовного дела. И получить реальный тюремный срок. Ответственность наступала с 12-летнего возраста.

О родной старшей сестре Галине 1931 года рождения

Повоевать России довелось

За все века истории немало.

И вот опять с тевтонами пришлось

Скрестить мечи и опустить забрала.

Сестра, ты помнишь тот суровый год.

На запад торопились эшелоны.

Оставив дома будущих сирот,

В теплушках красных ехали чалдоны.

Ещё вчера один был рыбаком,

Другой растил хлеба в полях бескрайних.

А через день, под Вязьмой иль Орлом,

О них напишут: "Пали смертью храбрых".

И наш отец ушёл за ними вслед,

Ушёл туда, где грохотали пушки,

Не зная сам, вернётся или нет,

Оставив нас в сибирской деревушке.

Дворов на двадцать или двадцать пять,

Она прижалась к речке под горою.

И ей отныне предстояло стать

Родным гнездом и нашею судьбою.

Живут рядком достаток и нужда,

Дома крестом и развалюхи-хаты.

Деревня есть деревня, в ней всегда

Делили всех на бедных и богатых.

У нас же ни кола и ни двора,

Мы жили так, что не придумать краше.

И ты, родная старшая сестра,

Была опорой и защитой нашей.

Ты помогала матери во всём,

Хотя порой силёнок не хватало.

И, видно, на дыхании одном

Ты целину упрямо поднимала.

Сама была как малый ноготок,

Но отправлялась хлябкою дорогой,

Чтоб принести пшеничный колосок

И из него добыть зерна немного.

Пусть наша жизнь нелёгкою была,

И пусть мы хлеба досыта не ели,

Нас похоронка всё же обошла,

Над нами бомбы всё же не свистели.

Война не может длиться без конца:

Когда промчались годы огневые,

Мы в сорок пятом встретили отца

Какие-никакие, но живые.

За то, что мы осталися в живых,

Мы маме воздаём и честь, и славу.

Но только эту славу на двоих

Ты с нашей мамой раздели по праву.

Сентябрь 1978 года.

Без вины виноватый

В том, что я изурочен,

В том ничьей вины нет.

Я сначала - рабочий,

А потом уж поэт.

И пишу, сочиняю

Впопыхах, на бегу,

Если что потеряю,

То найти не смогу.

Моя чуткая лира,

Я с тобою на "ты",

И не быть мне кумиром

У ревущей толпы.

Не гулять под Парижем

И в Париже самом.

Не гонюсь за престижем

И за длинным рублём.

Я не жду гонораров

Из редакций газет,

Так что нет мне "навара"

Оттого, что поэт.

И в строфУ или в стрОфу

Хоть сейчас, хоть потом,

Я свой крест на Голгофу

Понесу босиком.

Но не вывернусь шкурой,

Не закисну нутром.

Я живу не халтурой,

А тяжёлым трудом.

И нигде не проскочит

Мой журнальный портрет.

Я сначала - рабочий,

А потом уж - поэт.

23.04.1983 года.

О родной деревне

Когда падёт на сердце грусть,

Мне вспоминаются ночами

Места, что знал я наизусть,

Но забывать их стал с годами.

Я ворошу в тиши ночной

Одну страничку за страничкой.

И в свой ближайший выходной

Туда поеду электричкой.

На тихой станции сойду,

Никем не узнан и не встречен.

Тропой знакомою пойду,

На ней мой каждый шаг отмечен.

Родной и скромный уголок,

Таких у нас в Сибири - много.

Когда-то вдоль и поперёк

Тебя прошёл по всем дорогам.

На склонах гор цвели жарки,

Девчонки их в букеты рвали.

Из тех жарков плели венки

И в воду быструю бросали.

Берёзки белые шумят,

Не могут всё наговориться.

Они, как много лет назад,

Гурьбой к ручью спешат напиться.

А он серебряной струёй

Скользит меж тёмными камнями.

Не раз полуденной порой

Я припадал к нему губами.

А вот и старенький наш дом,

Его тесовое крылечко,

Калины кустик под окном,

В калитку ввинчено колечко.

Растёт крапива у плетня,

Я знал её не понаслышке.

Уже другая ребятня

Пылит по улице вприпрыжку.

Когда короткой станет тень,

Прочертит солнышко полнеба,

Присяду на замшелый пень

И посолю краюшку хлеба.

Змеится речка в тальнике,

Пасётся стадо на опушке.

И слышно: где-то вдалеке

О чём-то плачется кукушке.

Ну вот и побывал в гостях,

И увезу всю бездну сини.

И на обветренных губах

Чуть горьковатый вкус полыни.

Июнь 1976 года.

Алёнке - жене, супруге и подруге

Кто - приобрёл, кто - проигрался,

Кому венок, кому венец.

Я в жизни много ошибался

И не ошибся наконец.

Судьба-злодейка проморгала,

Как видно, в отпуске была.

Меня ты, может, не искала,

Но всё равно меня нашла.

Ведь, если честно признаваться,

Как на духу у алтарей,

Я мог, конечно, потеряться

И для себя, и для людей.

Пусть я не памятлив на лица,

О том нисколько не грущу.

Но ты теперь моя жар-птица,

И я тебя не отпущу.

Я помню с самого начала

Тот белый снег и лунный свет.

Хотя прошло уже немало,

Прошло почти что двадцать лет.

Ты носишь званье ветерана,

Заводом дышишь и живёшь.

Но только поздно или рано

Ты на заслуженный уйдёшь.

И в день торжественно-печальный

Тебе букет преподнесут.

И, может, скажут тост прощальный,

И, может, песню запоют.

Считай, что ты на пьедестале,

Почти на метр от земли.

Вот только ордена не дали,

Да и медалью обошли.

Характер твой сродни со сталью,

Слеза из глаз не упадёт.

В конце концов не за медалью

Ты приходила на завод.

И не грусти, моя подруга,

И не таи в себе печаль.

Мы здесь с тобой нашли друг друга,

А это больше, чем медаль.

Я для тебя отправлюсь в горы

К границе вечных ледников.

И там, в серебряном просторе,

Нарву заоблачных цветов.

Пройду стеной неодолимой,

Рукой дотронусь до небес

И приколю на грудь любимой

Цветок небесный - эдельвейс.

30.07.1984 года.

Скорый поезд "Кутаиси - Москва"

Кавказ, Кавказ - седая старина,

Ровесник Древней Греции и Рима.

Я выпью кубок пенного вина,

Чтоб утолить им жажду пилигрима.

А впрочем, можно выпить и воды

Из горного звенящего потока,

Который помнит и хранит следы

Бесчисленного воинства пророка.

Здесь в каждом камне затаилась грусть,

Веков прошедших грозы отшумели.

Здесь каждый камень знает наизусть

Бессмертное творенье Руставели.

Кавказ, Кавказ - седая старина,

Приют разноязычного народа.

Какая благодатная страна,

Какая благодатная природа.

Громады гор зарылись в облака,

Когда-то в них бродил бедняга Мцыри.

Я здесь бы жить хотел наверняка,

Когда бы не был я рождён в Сибири.

Но я уже отдал любовь свою

Другим полям, лесам и косогорам.

И в этом мандариновом раю

Тоскую по заснеженным просторам.

Всё обрубил гудок электровоза,

И друг рукою машет за окном.

Прощайте, пальмы, ждёт меня берёза

В платочке белом над лесным ручьём.

Насколько ты к земле своей привязан,

Лишь с ней в разлуке сможешь оценить.

И ты не просто должен, ты обязан

Родимый край и помнить, и любить.

Четырежды счастливый и богатый,

Имеющий своё житьё-бытьё,

Забудешь ли тепло отцовской хаты

И детство босоногое своё?

А поезд мчится в путь, такой далёкий,

Прибой играет ласковым щенком.

И хочется, чтоб парус одинокий

Мелькнул в тумане моря голубом.

Но на его пустынные просторы

Смотрел, наверное, в неурочный час.

Мой поезд прорывается сквозь горы

От Туапсе на Северный Кавказ.

Я ускоряю бег электровоза,

Я засыпаю неспокойным сном.

И вижу, как кудрявая берёза

Стоит в платочке над лесным ручьём.

Сентябрь 1979 года.

* * *

Ну вот и всё. Можно и отдохнуть.

Хранитель "домашней летописи" с позывным "КАРЛУША".